zamglavred (zamglavred) wrote in history_russia,
zamglavred
zamglavred
history_russia

Category:

Служили два товарища, ага

Декабрист Сергей Григорьевич Волконский — хрестоматийная фи­гура русской истории. Давно признано, что он для своего времени типи­чен. По происхождению, образованию и воспитанию это — типичный аристократ, князь, Рюрикович. По сфере профессиональной деятельнос­ти — типичный военный Александровской эпохи. Он с 18 лет в строю, герой Отечественной войны и заграничных походов, партизан, в 25 лет стал генералом, его портрет кисти Джорджа Доу находится в Военной галерее Зимнего дворца. Кроме того, он — типичный декабрист, участ­ник Союза благоденствия и Южного общества, близкий друг и последо­вательный сторонник П. И. Пестеля. Осужденный на 20 лет каторги, и в Сибири он оставался типичным декабристом — отбыл каторгу и по­селение, вернулся в Россию, написал мемуары. Иными словами, пе­ред нами — совершенный герой своего времени. // С 467

Однако в этой типичности — главная причина того, что личность князя Волконского редко становится предметом внимания историков. О нем почти не существует специальных исследований. Имя его всегда упоминается историками с уважением, однако особого интереса не вызывает.

Цель данной работы — не опровергать мнение о типичности Вол­конского для своей эпохи, а обратить внимание на такие факты его био­графии, которые, будучи по большей части опубликованы, обычно не попадают в поле зрения декабристоведов. Однако факты эти в значи­тельной мере корректируют не только расхожие мнения о Волконском, но и общие представления об александровской эпохе.В многократно опубликованных «Записках» князя Волконского есть фрагмент, который всегда ставит в тупик комментаторов:

«В числе сотоварищей моих по флигель-адъютантству был Александр Хрис­тофорович Бенкендорф, и с этого времени были мы сперва довольно знакомы, а впоследствии — в тесной дружбе. Бенкендорф тогда воротился из Парижа при посольстве и, как человек мыслящий и впечатлительный, увидел, какие [услуги] оказывает жандармерия во Франции. Он полагал, что на честных началах, при избрании лиц честных, смышленых, введение этой отрасли со­глядатайства может быть полезно и царю, и отечеству, приготовил проект о составлении этого управления, пригласил нас, многих его товарищей, всту­пить в эту когорту, как он называл, людей добромыслящих, и меня в их чис­ле. Проект был представлен, но не утвержден. Эту мысль Ал. Хр. осущест­вил при восшествии на престол Николая, в полном убеждении, в том я уве­рен, что действия оной будут для охранения от притеснений, для охранения вовремя от заблуждений. Чистая его душа, светлый его ум имели это в виду, и потом, как изгнанник, я должен сказать, что во все время моей ссылки голубой мундир не был для нас лицами преследователей, а людьми, охраня­ющими и нас, и всех от преследования» (Волконский 1991: 178-179).

События, которые описывает Волконский, предположительно можно отнести к 1811 г. — именно тогда Сергей Волконский стал флигель-адъ­ютантом императора Александра I. Сведений о том, какой именно проект подавал Бенкендорф царю в начале 1810-x гг., не сохранилось. Известен более поздний проект Бенкендорфа о создании тайной полиции — про­ект, относящийся к 1821 г. Однако вряд ли в данном случае Волконский путает даты: с начала 1821 г. декабрист, назначенный командиром 1-й бри­гады 19-й пехотной дивизии, служил на юге, в городе Умани, и в этот период не мог лично общаться со служившим в столице Бенкендорфом. // С 468

Историки по-разному пытались прокомментировать этот фрагмент мемуаров Волконского. Так, например, М. К. Лемке в книге «Николаев­ские жандармы и литература» утверждая, что причина столь востор­женного отзыва в том, что Бенкендорф оказывал своему другу-каторж­нику «мелкие услуги», в то время как мог сделать «крупные неприятности» (Лемке 1909: 26). Современные же комментаторы этого фрагмента дела­ют вывод о том, что Волконский, попав на каторгу, сохранил воспомина­ния о Бенкендорфе — своем сослуживце по партизанскому отряду, храб­ром офицере, и не знал, «какие изменения претерпела позиция его боевого товарища» (Волконский 1991: 440). Однако с подобными утверждениями согласиться сложно: почти вся сознательная, в том числе и декабристс­кая, жизнь Сергея Волконского эти утверждения опровергает. Князь Вол­конский был и остался убежденным сторонником не только тайной по­лиции вообще, но и методов ее работы в частности.

Этому немало способствовал, с одной стороны, опыт участия в парти­занских действиях, которые, конечно, были невозможны без «тайных» методов работы. Способствовали этому и некоторые «секретные поруче­ния» русского командования, которые Волконскому доводилось исполнять.

В официальной и всем известной военной биографии Волконского есть немало странностей. Незадолго до окончания войны он, генерал-майор русской службы, самовольно покидает армию и отправляется в Петербург. После возвращения армии в столицу он, опять-таки само­вольно, не беря никакого отпуска и не выходя в отставку, отправляется за границу, как он сам пишет, «туристом» (Волконский 1991: 319). Он становится свидетелем открытия Венского конгресса, посещает Париж, затем отправляется в Лондон. Однако вряд ли он мог, находясь на дей­ствительной службе, так свободно перемещаться по Европе. Видимо, при этом он выполнял некие секретные задания русского командова­ния. О том, какого рода были эти задания, тоже сохранились сведения.

Самый странный эпизод его заграничного путешествия относится к марту 1815 г., ко времени знаменитых наполеоновских «ста дней». Известие о возвращении Наполеона во Францию застает Волконского в Лондоне. Согласно его мемуарам, узнав о том, что «чертова кукла» «высадилась во Франции», он тут же просил русского посла в Лондоне графа Ливена выдать ему паспорт для проезда во Францию. Посол от­казал, заявив, что генералу русской службы нечего делать в занятой неприятелем стране, и доложил об этой странной просьбе императору Александру. Император же приказал Ливену выпустить Волконского в Париж (Волконский 1991: 323). // С 469

В Париже, занятом Наполеоном, Волконский провел всего несколь­ко дней — 18 марта1815 г. он туда приехал, а 31 марта уже вернулся в Лондон. Эти даты устанавливаются из его письма к П. Д. Киселеву, отправленного из Лондона 31 марта (Письма 1933: 107).

О том, чем занимался Волконский в Париже во время «Ста дней», мало что известно. Сам он очень осторожно упоминает в своих запис­ках о том, что во второй раз в Париже он был уже не как «турист», а как «служебное лицо», и что он был в своей поездке снабжен деньгами, по­лученными от его шурина, князя П. М. Волконского, тогда начальника Главного штаба русской армии (Волконский 1991: 332, 333). Известно также, что его пребывание во вражеской столице не прошло незамечен­ным для русского общества; стали раздаваться голоса даже о том, что он перешел на сторону Наполеона. В письме к своему другу П. Д. Киселеву он вынужден был оправдываться: «Я не считаюсь с мнением тех, которые судят меня, не имея на то права и не выслушав моего оправдания», «за меня в качестве адвокатов все русские, которые находились вместе со мною в Париже» (Письма 1933: 111).

Во многих источниках имеются сведения о том, что главным задани­ем, которое Волконский выполнял в Париже, была эвакуация русских офицеров, не успевших выехать на родину и оставшихся как бы в плену у Наполеона. В «Записках» Волконский называет четырех человек — трех обер-офицеров и знаменитого впоследствии придворного врача Николая Арендта, оставшегося во Франции при больных и раненых рус­ских военных и не успевшего покинуть город (Волконский 1991: 333).

Следует заметить, что эти люди, вряд ли, случайно задержались в Париже — иначе русское командование не стало бы посылать в заня­тый неприятелем город русского генерал-майора, близкого родствен­ника начальника Главного штаба. Скорее всего, это были некие рус­ские секретные агенты, которым в случае разоблачения грозили в Па­риже большие неприятности.

В 1819 г. генерал-майор Сергей Волконский вступает в тайное об­щество. Этот его шаг был во многом случайным: сам он признается в мемуарах, что обязан этому вступлению встрече в Киеве со старинным другом М. Ф. Орловым, тогда уже заговорщиком со стажем. Яркая лич­ность Орлова, его дар убеждения сильно подействовали на Волконско­го, привели к тому, что он, по его собственным словам, «вступил в но­вую колею действий и убеждений» (Волконский 1991: 358). Формально же в Союз благоденствия Волконский был принят в том же году гене­ралом М. А. Фонвизиным (ВД X. 1953: 114-115). // С 470

Вступив в тайное общество, Волконский полностью подчинил свою жизнь новому для него «общему делу», стал одним из ближайших со­ратников П. И. Пестеля. Он оказался одним из самых близких друзей и преданных сторонников председателя Директории Южного общества— несмотря даже на то, что Пестель был намного младше его по возра­сту и чину и имел гораздо более скромный военный опыт. Декабрист Н. В. Басаргин утверждал на следствии, что Пестель «завладел» Вол­конским «по преимуществу своих способностей» (ВД XII. 1969: 298).

В тайном обществе у Волконского был достаточно четко опреде­ленный круг обязанностей. Он был при Пестеле чем-то вроде началь­ника штаба, обеспечивающим, прежде всего, внутреннюю безопас­ность заговора.

В 1826 г. участь Волконского намного утяжелил тот факт, что, как сказано в приговоре, он «употреблял поддельную печать полевого аудито­риата» (ВД X. 1953: 179). С этим пунктом в приговоре было труднее всего смириться его родным и друзьям. «Что меня больше всего мучило, это то, что я прочитала в напечатанном приговоре, будто мой муж подделал фальшивую печать, с целью скрытия правительственных бумаг», — писала в мемуарах княгиня М. Н. Волконская (Волконская 1977: 28). Марию Волконскую можно понять: все же заговор—дело пусть и преступное, но благородное; цель заговора — своеобразным образом понятое бла­го России. А генерал, князь, потомок Рюрика, подделывающий госу­дарственные печати — это в сознании современников никак не вяза­лось с образом благородного заговорщика.

Однако следует признать, что в1824 г. Волконский действительно пользовался поддельной печатью, вскрывая переписку армейских дол­жностных лиц. «Сия печать <…> председателя Полевого аудиториата сдела­на была мною в 1824 году», — показывал Волконский на следствии (ВД X. 1953: 144). Печать эта была использована по крайней мере один раз: в том же году Волконский вскрыл письмо начальника Полевого ауди­ториата 2-й армии, генерала Волкова, к генерал-майору Киселеву, началь­нику штаба армии. В письме он хотел найти сведения, касающиеся толь­ко что снятого со своей должности его приятеля, командира 16-й пехот­ной дивизии М. Ф. Орлова, и его подчиненного, майора В. Ф. Раевского. «Дело» Орлова и Раевского, участников тайного общества, занимавших­ся, в частности, пропагандой революционных идей среди солдат и по­павших под суд, могло привести к раскрытию всего тайного общества.

Следил Сергей Волконский не только за правительственной перепис­кой. Как установило следствие, в том же 1824 г. князь вскрыл письмо // С 471 своих товарищей по заговору, С.И. Муравьева-Апостола и М. П. Бесту­жева-Рюмина, к членам Польского патриотического общества. Мура­вьев и Бестужев, по поручению Южного общества, вели переговоры с поляками о совместных действиях в случае начала революции.

В сентябре 1824 г. Муравьев и Бестужев, горевшие жаждой немед­ленной революционной деятельности, написали полякам письмо с просьбой устранить, в случае начала русской революции, цесаревича Константина Павловича и попытались передать письмо полякам через Волконского. «Сие письмо было мною взято, но с тем, чтобы его не вру­чать», — показывал Волконский (ВД X. 1953: 132). «Князь Волконский, прочитав сию бумагу и посоветовавшись с Василием Давыдовым, на место того, чтобы отдать сию бумагу <…> представил оную Директории Южного края. Директория истребила сию бумагу, прекратила сношения Бестужева с поляками и передала таковые мне и князю Волконскому», — утверждал на следствии Пестель (ВД IV. 1927: 116).

В целях тайного общества Сергей Волконский использовал и свои родственные и дружеские связи с армейским начальством, с высшими военными и гражданскими деятелями империи. Он имел собственную агентуру в армии: в ноябре 1825 г. Волконский узнал о тяжелой болезни и последовавшей затем смерти императора Александра I на несколько дней раньше, чем высшие чины во 2-й армии и столицах. Уже 13 ноября 1825 г., за 6 дней до смерти императора, он знал, что положение Александра I почти безнадежное; узнал же он об этом от проезжавших через Умань в Петербург курьеров из Таганрога. Следует заметить, что, конечно, курь­еры не имели право эту информацию разглашать. Однако шурин Сергея Волконского П. М. Волконский, к тому времени уже снятый с поста на­чальника Главного штаба, но не потерявший доверия императора, был одним из тех, кто сопровождал Александра I в его последнем путешест­вии, присутствовал при его болезни и смерти. Видимо, именно этим и следует объяснить странную «разговорчивость» секретных курьеров.

15 ноября Волконский сообщил эти сведения начальнику армейско­го штаба П. Д. Киселеву — и впоследствии по этому поводу было даже устроено специальное расследование (ВД XIX. 2001: 443-448). Когда же царь умер, Волконский сообщил Киселеву, что послал «чиновника, при дивизи[онном] штабе находящегося, молодого человека расторопного и скромного, под видом осмотра учебных команд в 37-м полку объехать всю дистанцию между Торговицею и Богополем и, буде что узнает замечатель­ного, о том мне приехать с извещением» (ВД XIX. 2001: 447). // С 472

Естественно, что этими секретными сведениями Волконский делил­ся не только с Киселевым, но и со своим непосредственным начальни­ком по тайному обществу — с П. И. Пестелем (Киянская 2002: 271-272). Учитывая эти обстоятельства, Пестель начинает подготовку к ре­шительным действиям: пытается договориться о совместном выступлении с С. И. Муравьевым-Апостолом, отдает приказ спрятать до времени «Русскую Правду» (Киянская 2002: 272). В эти же тревож­ные дни Волконский составляет особый шифр для переписки с Песте­лем (ВД X. 1953: 134, 142). Точно не известно, был ли этот шифр ис­пользован. 29 ноября 1825 г. Пестель вмесите с Волконским составляет хорошо известный в историографии план «1 генваря» — план откры­того выступления Южного общества (ВД X. 1953: 143). Согласно этому плану, восстание начинал Вятский пехотный полк, которым командо­вал Пестель. Придя 1-го января1826 г. в Тульчин, вятцы должны были, прежде всего, арестовать армейское начальство (ВД IV. 1927:171; ВД XI. 1954: 365). Затем должен был быть отдан приказ по армии о немедлен­ном выступлении и движении на Петербург.

Естественно, что в этом плане Волконскому отводилась одна из цен­тральных ролей. С лета1825 г., замещая уехавшего в отпуск своего ди­визионного начальника, князь командовал 19-й пехотной дивизией во 2-й армии. Естественно, что эта дивизия должна была стать ударной си­лой будущего похода. Не лишено оснований и предположение С. Н. Чер­нова о том, что Волконскому могло быть предложено и общее командо­вание мятежной армией (Чернов: 60).

Однако план этот, как известно, осуществлен не был. За две недели до предполагаемого выступления был арестован Пестель, 7 января1826 г. арестовали и Сергея Волконского. После семимесячного следствия он был приговорен к 20-ти годам каторжных работ. Одним же из следовате­лей по делу декабристов был, как известно, Александр Бенкендорф — товарищ Волконского по флигель-адъютантской службе, будущий шеф жандармов и начальник III Отделения Собственной Его Император­ского Величества канцелярии, тайной политической полиции.

Стоит отметить, что если бы в1811 г. император Александр I не от­верг проект Бенкендорфа, скорее всего, имя декабриста Волконского было бы нам неизвестно. Вполне вероятно, что он был бы известен нам сегод­ня как заместитель Бенкендорфа по ведомству тайной полиции.

Таким образом, из данной статьи можно сделать несколько выво­дов. Во-первых, декабристы действительно были людьми своей эпо- // С 473 хи. Только эпоха эта не всегда такова, какой мы ее себе представляем. Время правления императора Александра — это, кроме всего проче­го, время, когда впервые была осознана необходимость профессио­нальной армейской разведки и контрразведки. В годы Отечественной войны такая служба была создана. Волконский в ней официально не состоял, но методы ее работы вполне использовал в своей повседнев­ной деятельности.

Во-вторых, в корне неверно отделять декабристов от их современ­ников, говорить об особой декабристской ментальности, культуре, стиле поведения. Анализируя биографии людей александровской эпохи, прак­тически невозможно отделить декабристов от их следователей: тех, кого вешали, от тех, кто их вешал. Членство в тайном обществе или служба в тайной полиции — критерий чисто формальный, никак не характери­зующий образ действий, а зачастую и образ мыслей того или иного исторического деятеля тех лет.
Киянская О.И. С. Г. Волконский и А. X. Бенкендорф
(выходные данные с научно-справочным аппаратом здесь)
Tags: 1812, 1825, герои, государственное управление
Subscribe

  • Ярославль. Соварх

    Я уже сделал несколько постов, посвященных советской архитектуре Ярославля. Сегодняшний пост продолжит эту тему и посвящен будет сразу нескольким…

  • Ярославль. Гостиный двор и здание Госбанка.

    Одно из самых интересных зданий Ярославля эпохи ампира - Гостиный двор. Далее в моем блоге...

  • Ленинград. Институт советского права

    На правом берегу Невы можно увидеть здание в стиле сталинской неоклассики, фасад которого украшен рядами пилонов (Малоохтинский пр., 98). Это одна из…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments