Николай Славнитский (Николай Славнитский) wrote in history_russia,
Николай Славнитский
Николай Славнитский
history_russia

Один из взглядов на революционное движение, рубеж XIX-XX вв.

Наткнулся недавно на одну небольшую статью, написанную одним из участников революционного движения в Шлиссельбургской крепости в 1902 г. (опубликовано уже после революции), и анализ массового движения мне показался интересным. Размещаю с сокращениями.

Попов М.Р. Революционная роль различных групп петербургских рабочих // Каторга и ссылка. 1923. № 6. С. 40-43.
Я знал в Петербурге не только фабричных, но и заводских рабочих, и наблюдал их почти в таком же деле, как забастовка на фабрике Торнтона. А именно, когда по поводу взрыва на пороховом заводе, жертвами которого было несколько убитых, они задумали выразить свой протест путем демонстрации при похоронах убитых. По-моему фабричный тип петербургского рабочего более симпатичен и, как протестующий элемент более надежен, чем заводской. По виду он, правда, менее культурен и отдает деревней, но более чувствуется доверие к словам фабричного, когда он говорит: «Мы согласны», чем когда это говорит заводской рабочий. (С. 40)
Семейные рабочие неохотно соглашались на стачку и представляли слабую сторону стачки, а это именно и были уже порвавшие с деревней, образовавшие оседлый класс фабричных рабочих. Мое объяснение такое: фабричные рабочие, или не порвавшие с деревней, или недавно порвавшие, еще не утратили общественных чувств и этики, приобретенных ими в старом обществе. Живут они артелями земляков по деревне или волости. Да и весь состав на фабрике Торнтона был из крестьян Тверской губернии...

Заводские же рабочие Петербурга, состоящие в большинстве из мещан Петербурга и уездных городов, собранные на заводе из частных мастерских, не принесли с собой на завод общественных чувств, а классовых еще не успели выработать в недолгий период жизни. Когда приходилось вести разговоры в артелях фабричных рабочих, и входил новый человек из другой артели, то это не производило ни особенного беспокойства, ни особенного старания перевести разговор на другую тему. Когда же случалось это в обществе заводских рабочих на квартире, и входило новое лицо, то отворивший дверь сейчас дает понять, что пришел человек не посвященный, и сейчас же переводят разговор на постороннюю тему.
Фабричные рабочие, правда, не дали таких лиц, как Обнорский, Пресняков, Халтурин и проч., но, ведь, во-первых, я не отрицаю, что заводские рабочие по культурности выше фабричных, во-вторых, эти личности не продукт заводской среды, а продукт общей русской культуры к которой приобщили их те или иные условия их жизни, непосредственно не вытекавшие из того обстоятельства, что они состояли в рядах заводских рабочих, чего нельзя сказать, например, о Петре Алексееве, который отличался от остальной фабричной массы лишь тем, чем он обязан самому себе. (С. 41)
Все это я говорю к тому, что в последнее время часто приходится слышать презрительное отношение к деревне. Я думаю, что такое отношение — продукт чисто русского недостатка — бросаться из одной крайности в другую — коль рубить, так уж с плеча. Я согласен, что рассеянные по великой Руси деревни представляют трудное поле для революционной организации, и это несомненно отрицательная сторона деревни. Но эта отрицательная сторона разрослась во всестороннее отрицание чего бы то ни было хорошего за деревней. «Дикость», «тупость» - постоянные эпитеты, даваемые в наше время деревне. Как-будто какие-нибудь французские крокопы или английские дигеры или немецкие представители боштоки в свое время были менее лики и темны, чем русский мужик в настоящее время. (С. 41-42)
В Европе и особенно в Германии, где царит или, по крайней мере, до недавнего времени царило среди социалистов недоверие к революционности крестьян, это понятно. С ними можно не соглашаться, но упрекать в логической непоследовательности нельзя. Там поставлена на очередь социалистическая программа и, так называемые «марксисты», которые рассматривают социальную доктрину Маркса не как удачную схему, в которую укладывались без заметного противоречия общественные явления, вытекавшие из производительных отношений его времени, но как научно обоснованную социальную истину, вполне логично рассуждают, когда говорят: «Деревня с ее формами жизни неизбежно осуждена на смарку, пока там капитал не начал выполнять свою историческую миссию обобществления труда, там нам, социалистам, делать нечего (о тупости и дикости ни слова), и мы пока идем с нашей программой на фабрику, где капитал подготовил условия нашей деятельности, где совершается обобществление труда, и нам остается только дать всеобщую форму обобществленному труду — социалистическую форму».
Но когда это говорят наши марксисты, да притом еще марксисты, которые соглашаются с тем, что нам русским пока еще предстоит борьба за то, что в Европе уже существующий факт, — за политическую свободу, такое отношение со ссылками на тупость и дикость, просто логическая непоследовательность. Одно из двух: или признавать, что главная основа человеческих отношений — производительные отношения, и, значит, врывающиеся в русскую деревню под флагом капитала производственные отношения, в частности капитал, совершающий эволюцию в деревнях, или, по выражению Витте, «перераспределение народных благ», или, еще лучше, по Мертваго, «перекладывание из большинства карманов в карманы меньшинства», - должно давать себя чувствовать, несмотря на дикость и тупость, или отвергнуть универсальное значение производственных отношений и остаться при «тупости и дикости». (С. 42)
Нет, что бы ни говорили о наших земствах, но мне кажется, прогрессивные элементы земства более дальнозорки в политике, чем мы привыкли думать, и, ставя вопрос о расширении правовых норм для крестьянства, они готовят себе поддержку в борьбе за политическую свободу. Если только этот элемент будет расти в земстве, то он сыграет самую видную роль среди культурных элементов, может быть, в союзе с интеллигентным разночинцем, как называли их раньше, или с интеллигентным профессиональным классом, как, может быть, их правильнее называть теперь. Во всяком случае, большую роль, чем представитель русского капитала. Эта птица, вероятно, спокойно будет нести свои золотые яйца под прикрытием царской порфиры, пока чьи-нибудь ножницы не обрежут полы порфиры. (С. 43)
Шлиссельбургская тюрьма, 15 декабря 1902 г.

Среди вопросов, затронутых автором, больше всего заинтересовала его оценка тех рабочих, что принимали наиболее активное участие в статечном и забастовочном движении - в первую очередь, те, кто совсем недавно перебрался в город из деревни.

В связи с этим - немного статистики.
Население Санкт-Петербурга в 1890 г. - 954 000 человек, в 1900 г. - 1 418 000 чел., 1912 г. - 2 мил. чел., в 1917 г. - 2 420 000 человек (Петербургская городская дума. 1846-1918. Спб., 2005. С. 201; по данным Мирнова 2,5 мky/ человек было уже в 1914 г.).
В Москве - близкая ситуация:
1912 г. - 1,617 млн.чел.
1915 г. - 1,817 млн. чел.
http://ihistorian.livejournal.com/606493.html

То есть накануне Первой мировой войны произошел очень резкий рост численности населения столиц. Понятно. что не все эти люди были рабочими, но факт роста рабочих (и именно вчерашних крестьян) налицо.

Subscribe

  • Ярославль. Соварх

    Я уже сделал несколько постов, посвященных советской архитектуре Ярославля. Сегодняшний пост продолжит эту тему и посвящен будет сразу нескольким…

  • Петербург. Николаевская набережная

    Пополнил свою коллекцию тремя дореволюционными открытками с видами Николаевской набережной (ныне - набережная Лейтенанта Шмидта). Особый интерес им,…

  • Ярославль. Большая Октябрьская улица и вокруг нее.

    Южнее улицы Свободы, почти параллельно ей, проходит еще одна улица - Большая Октябрьская. На ней и неподалеку от нее также находится много…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments